Антон Успенский: я уступаю вакансию мечтателя другим


Искусствовед, художник, писатель и актёр рассказывает, что делать с перфекционизмом и как владеть такими разными профессиями одинаково хорошо






Антон Успенский: я уступаю вакансию мечтателя другим
Искусствовед, художник, писатель и актёр рассказывает, что делать с перфекционизмом и как владеть такими разными профессиями одинаково хорошо
С Антоном Успенским нас познакомил режим самоизоляции: я сотрудничала с одним издательством и записывала серию интервью с писателями и искусствоведами в прямых эфирах Instagram.

— И что же, у нас будут прям-таки зрители, и они смогут даже писать комментарии и задавать вопросы?

— Да, Антон Михайлович, конечно, — отвечаю я почтенному искусствоведу, на звонок которому решалась минут пятнадцать.

— Так это же здорово! Может, и матом кто-то что-то напишет. А то искусствоведение, знаете, такая скучная порой тема, — смеётся голос в трубке.

Этот короткий диалог многое сказал мне о человеке. «Здоровая самоирония — признак крепкого ума. У таких людей всегда есть чему поучиться», — подумала я. И не прогадала.

Катерина Золотых
интервьюер
Каким было ваше детство?
Вот это неожиданно. Знаете, Катя, у меня ощущение, что я ещё не прожил своё детство до конца. Не то, чтобы его совсем не было, но многих детских впечатлений я был лишён, потому что был очень болезненным ребенком. Мало времени проводил в кругу сверстников, мало ходил в детский сад, школу. Был даже один год, когда я проболел три месяца — для советского времени это был очень большой перерыв. Просидел дома не потому, что меня берегли родители «посиди ещё», — а потому что воспаление лёгких.

Я был ребенком, который сдерживает себя, как взрослый, беспокоится о родных. Когда я болел, то сильно переживал за родителей, старался им не показывать, как мне плохо, переносил все лечения, принимал лекарства очень стоически.

Из-за этих моих простуд я просто не получил определённого детского опыта. Например, как я считаю, одного из главных — опыта коллективного не просто действия, а творчества, командных игр. Причём осознал я этот ущерб в полной мере только лет десять назад. Осознал и возместил: в районе сорока начал восполнять то, чего мне не хватало. (Улыбается)
Были единственным ребенком в семье?
Да. Причём, я был «правильным» ребенком, а мама, архитектор, — наоборот, очень активным, волевым, эмоциональным и свободным человеком. Она удивлялась, почему я такой размеренный, словно маленький старичок. Всё правильно делал, это нельзя и это нельзя. Мама учила меня драться, а я говорил: «А вдруг у него что-нибудь сломается?»

Или, например, бежим, опаздываем, бац, красный свет. Я ей говорю: «Нельзя бежать через дорогу!» А она: «Побежали, ты чего, никого нет!» А я: «Нет, нельзя, стой здесь». А она отвечает: «Ну что за зануду я родила, ты вообще в кого?» (Смеётся) У нас была обратная ситуация «родитель-ребёнок». Мама говорила: «Давай полезем через забор», — я отвечал: «Нельзя».

Мама с бабушкой меня действительно любили, детство было хорошее, я не был изгоем, просто меня очень редко видели на людях. Если мы ехали отдыхать, то это тоже было связано с тем, что дальше зима, надо ехать на море. Не потому что море — это прекрасно, а потому что «Тоша должен быть в нормальном состоянии, чтобы не пропускать и не болеть». И это тянулось практически всю школу, в старших классах чуть-чуть стало выправляться, более-менее ситуация переломилась годам к двадцати только.
У нас была обратная ситуация «родитель-ребёнок»: мама говорила: давай полезем через забор, я отвечал — нельзя
Сложно было общаться в коллективе?
Да. Я, как начитанный ребенок из интеллигентной семьи, пытался решать социальные конфликты через шутки: веселил сверстников. Становился не то чтобы клоуном, но переводил все разговоры в шутки, которые как-то на ходу сочинялись. Этим, наверное, я и был интересен одноклассникам, потому что активный образ жизни не вёл.

В старших классах школы все хохмачи собирались вместе, я в том числе, и мы развлекали себя как могли в достаточно унылых условиях советской старшей школы. Поэтому детство, можно сказать, растягивалось, и я его добирал до недавнего времени. Да и сейчас, думаю, продолжаю «бежать»: позволяю себе то, чего в детстве не позволял.

В каком-то гороскопе прочитал, что Козероги именно так и развиваются: с годами начинают вести себя свободно, а когда становятся дедушками — вообще сорвиголова, бесшабашные люди. Свободные, незашоренные. Похоже, я к такому сумасбродству и двигаюсь, согласно тому гороскопу. (Улыбается)
Есть такая замечательная фраза: «Счастлив тот, в ком детство есть»
«Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел», — есть ещё и такое определение.

Самое главное, что я доволен прошлым, не грущу, не пытаюсь вернуться назад. Сослагательное наклонение совершенно не интересно, мне нравится жить здесь и сейчас, сегодня. Сожалеть о прошлом, гадать о будущем — точно не ко мне.

Было не всё так мрачно и больнично, нет, но детство будто мельком прошло, некогда было вглядываться. Хорошо помню только некоторые истории.

Например, как ребята играют в хоккей, а я стою закутанный абсолютно шарфом у края площадки. Стою и понимаю, что мне это не по силам и играть я не умею. Стою, переживаю, болею изо всех сил — и ррраз, голевой момент! Все ищут шайбу, не могут найти, тут я расслабляюсь, и шайба падает к моим ногам. Оказывается, она летела в мою сторону, я зажал её коленками и стоял с ней сколько-то минут, пока все искали. Был удар, и я, ярый болельщик, был в напряжении, схлопнул ноги — и так стоял в этих тёплых толстых штанах, советских, держал шайбу, не чувствуя её. Получилось, что снова всех порадовал, повеселил.
Пойти учиться на искусствоведа было вашим или родительским решением?
На искусствоведа я пошёл учиться потому, что мама в то время уже была с инвалидностью, очень сильно болела. Я искал такой институт, где можно было бы учиться заочно, но при этом творчески, так как после школы я закончил художественное училище.

В то время в СССР было только два творческих ВУЗа, которые обучали заочно: Полиграфический в Москве, где готовили художников книги, и Академия Художеств, то есть Институт имени Репина в Ленинграде, где готовили искусствоведов. Всё, выбирать было не из чего.

Художник книги меня совершенно не привлекал, потому что в училище меня дико интересовала живопись, я ей был очень увлечён, писал, а графикой занимался поскольку постольку.
Получается, вы сначала стали художником, а потом искусствоведом?
Да, я четыре года учился в Рязанском художественном училище, получил профессию «Художник-оформитель», и этим горжусь, потому что это гораздо круче дизайнера. Нас многому всесторонне обучали, а живописью я успевал заниматься ещё и факультативно, сам по себе, меня это очень влекло. Очень хорошая школа была, ещё задолго до того, как появилась профессия «Дизайнер». Теперь они безумно расплодились, в каждом трамвае по восемь дизайнеров едет. (Смеётся)

Знаете, у меня выбор профессий как-то всё время шёл от обратного. Вот, к примеру, художник. Когда в старших классах школы я рисовал те же карикатуры и ещё какую-то ерунду в тетрадке на задней странице, мне говорили: «Здорово рисуешь, наверное, художником будешь!» А мне такие фразы абсолютно не льстили. Я считал, что художник — это абсолютно бессмысленная профессия, это если ты совсем ничего не умеешь, надо идти в художники. И вообще, смешная и какая-то стыдная профессия, потому что там голых женщин рисуют. В старших классах школы мне это представлялось стыдливо-смешно. Нелепое такое занятие для взрослого мужчины — рисовать голых женщин. Ну вот как? Они учатся при этом, бред какой-то.

И я думал, что в эту сторону меня точно не сломить — тем более, имеются хорошие способности к языкам, в Рязанском Педагогическом институте ждали с распростёртыми объятиями на кафедру немецкого. И я собирался туда документы подавать, но в училище художественном экзамены были раньше по времени. Мама же моя видела, что у меня есть способности к рисованию, и отправила меня на занятия, в мастерскую к знакомому художнику, Евгению Степановичу Казаку. И в девятом классе я четыре месяца брал у него частные уроки. В результате оказался в училище.
Я считал, что художник — это абсолютно бессмысленная профессия. Нелепое какое занятие для взрослого мужчины — рисовать голых женщин
Там я, конечно, стал думать, что художник — это круто. Насчёт голых женщин: это был действительно сложный момент, потому что у нас была единственная натурщица, Галя. И когда она раздевалась, то это было зрелище не для слабонервных. У неё была некая задержка в психическом развитии, она просто нигде больше не могла работать. Зато она могла долго сидеть неподвижно, а нам деваться было некуда, надо рисовать обнажённую натуру — и мы рисовали Галю.

И вот на просмотре все стены были в Гале, все её знают наизусть. Она ещё была хитрая: ставит одну ногу и в течение трёх часов перетекает на другую незаметно. Мы в ужасе смотрим: не то нарисовали, надо стирать и заново рисовать опору на другую ногу.

К окончанию училища я был уверен: художник — это серьёзно. Очень увлекся, всё время ходил на этюды, участвовал в каких-то выставках молодежных. Частично их организовывал, понимал, что это крутая профессия, и действительно хотел продолжать.

Но из-за обстоятельств поступил на искусствоведа. А это, конечно, профессия — вообще ерунда. (Улыбается) Художник рисовать умеет, а искусствовед ничего не умеет. От того, что он ничего не умеет делать, он разговаривает, а профессия вообще слова доброго не стоит: ну что это такое, разговаривающий мужчина? И я искренне считал, что хуже искусствоведа — более плёвого дела, чем заниматься разговорами, — быть не может.

Но деваться некуда, надо туда поступать. Я думал: «Ладно, буду сам заниматься искусством, а разговоры и книжки читать — это я смогу». Спокойно поступил в Академию и начал заниматься искусствоведением. И когда уже окончил Академию, то понял, что это очень серьёзная профессия. Увлёкся, стал писать и печататься, мне понравилось.

Про искусство писать, вообще про какие-то вещи писать. Потом я поступил в аспирантуру, меня там ждали, говорили, что у меня есть способности, это льстило, конечно. Аспирантура пошла, защитил диссертацию, переехал в Ленинград. Постепенно пристроился и начал работать в Русском музее.
Когда вы стали искусствоведом, как это отразилось на вас как на художнике?
Я всё время занимался живописью. Отказался только, когда мама очень сильно стала болеть, тогда я просто технически не успевал дойти до мастерской. Восемь лет я не занимался живописью только по причине того, что мама болела. Потом вернулся.
В каком направлении сейчас рисуете?
Я реалист и совершенно боготворю натуру. Могу иногда уйти немного в импрессионизм, экспрессионизм, в сухой реализм.
Картины участвовали в каких-нибудь выставках?
Да, их было около восьмидесяти уже. Но самые важные выставки для художника — это персональные, там можно развернуться. У меня такие были в Германии, Рязани, Тульском музее, Волгограде, Белгороде, Пермском крае. Были крупные выставки в питерских галереях. Даже сейчас одна проходит в гостинице.
Кто-то покупал ваши работы?
Как-то немецкий психолог купила картину, на которой была изображена кисть руки на бирюзовом фоне. Сказала, к ней один пациент ходит, ему три года снится один и тот же сон про руку из моря, и психолог на моей картине увидела, как выглядит сон пациента. Она так радовалась, что поняла, как это выглядит.

Недавно какая-то русская женщина, которая живет в Ницце, через интернет-галерею нашла мою работу, питерский пейзаж. Повесила у себя, будет смотреть на Стрелку Васильевского острова в отражении Невы. Картины живут своей жизнью, это здорово.

Ещё люблю картины в музеи отдавать, потому что это — отправка картины в вечность: она исчезнет, только если пропадёт музей, навсегда прибита гвоздиком к фонду. Ну и приятно, заходишь в музей, а там твоя работа висит, в выставках участвует. (Улыбается)
А во сколько лет вы написали первую научную работу как искусствовед?
Когда в институте учился, в газетах рязанских публиковался, в каталогах каких-то. Получается, где-то в начале девяностых, двадцати пяти ещё не было.
И как первые ощущения?
Очень сильное впечатление. Рязанская газета, она черно-белая, и я пришёл за своим экземпляром, а типография прямо при издательстве была. И вот лежат кубометры этих газеты, их вывозят на машине, тираж гигантский, выглядит очень мощно. Представьте, три кубометра газеты загружают в газели, развозят по городу в киоски, и они все лежат обратной стороной, где моя статья на всю полосу. И я издалека не свою фамилию вижу, а картинки чёрно-белые, и понимаю, что это она.

Это очень сильно было, очень мотивировало. Я самолюбивый, хотел ещё и ещё писать. Дальше и дальше. В каких-то столичных журналах, сборниках, мне нравилось.
А когда пришёл момент «издали — ну и ладно, завтра посмотрю»?
Такого момента не было, но был другой: как-то раз в той же газете была моя статья про выставку, и она была с фотографией. Фото делал фотограф газеты. И случайно, когда расписывался в ведомости, я узнал, что за статью получил рубль, а фотограф — два. Он один раз пришёл, щёлкнул, напечатал, отдал — а я в библиотеке книжки смотрел, написал, прочёл, интернета тогда особо не было, — и рубль. А ему — два рубля за одну фотографию. Я понял тогда, что надо успокаиваться, не так велико моё значение. (Улыбается)

Потом я стал кандидатом искусствоведения и практически сразу из Рязани уехал. Было понятно, что если хочешь жить в формате профессии — нужно жить в Питере, Москве или в каком-нибудь другом крупном городе.
Искусствовед — это профессия, которая требует полного погружения. Получается, другие профессии появились, потому что вам в какой-то момент становилось скучно?
Катя, вы частично правы. Сказать точнее, скучно не стало, но стало слишком предсказуемо.

Мне было интересно в профессии: узнавать художников, писать про них, творчески осмысливать это, синтезировать смысл их работ. Когда ты анализируешь картины, то выявляется скрытая структура произведения, её связи и стороны. И появляется, собственно, то, что вписывает художника в историю искусств, и он сам понимает свое место там, и это очень интересно.

То есть структурное мышление, аналитическое мышление — всё это было интересно, эти механизмы у меня неплохо работают. И поэтому художники, как правило, почти всегда были довольны тем, как я про них пишу. Я писал не только про то, что они уже сделали, а ещё и про то, что они могут или хотели сделать.
То есть искусствоведы помогают художникам увидеть себя с новой стороны и стать увереннее?
Безусловно. Хороший искусствовед рассказывает художнику о ненаписанной картине. Художник двигается от интуиции, от ремесла, ему не нужно рассуждать, он должен работать и работать. Рассуждать — это задача искусствоведа.

Когда художник слышит от искусствоведа: «У тебя здесь нарисован фикус, а не пальма, потому что тебя больше интересуют события во внутреннем мире человека, а пальма только снаружи растет», — то зачастую отвечает: «Точно, меня всегда интересовало только то, что у человека внутри, а внешне — я даже и не старался похоже нарисовать, мне не важно, какого цвета у него глаза, а важно то, что у него внутри есть любовь. И ты правильно написал, что я хотел нарисовать любовь внутри, а не глаза снаружи».

И вот это и есть мастерство: он не смог сформулировать в слова, а ты смог.
Хороший искусствовед рассказывает художнику о ненаписанной картине
Этому учат на кафедре искусствоведения?
В институте учат истории искусств, ещё там есть предмет, который посвящен критике. Но это почти факультативный предмет, а по сути — только опыт. Вообще, любой пишущий человек: писатель, журналист, искусствовед, расписывается постепенно, и со временем пишет лучше, в 95% случаев.

Искусствоведы, в отличие от писателей, поневоле перескакивают с одной темы на другую. Ты должен всё время чувствовать художника, понимать, почему так. Входить как во внешние, так и во внутренние причины и поводы. Пытаться вытянуть это.
Антон, вы не только искусствовед, литератор, художник, но ещё и актёр. Какая из профессий самая любимая?
Замечательный вопрос. Любимая профессия — это значит, что тебе хочется заниматься ею чаще других, она легче даётся, не воспринимается как работа, приносит больше удовлетворения. На самом деле, я счастливый человек, так как ни одно из своих профессиональных занятий не воспринимаю как работу в смысле исполнения обязанностей. Мне всё это чрезвычайно нравится, меня прёт от этого.

В любой профессии есть такой момент, где нужно потерпеть, это неизбежно. Ходишь в спортзал — тебе нужно потерпеть, выполнить занудное упражнение, но потом ты выходишь на свой маленький рекорд. У искусствоведа тоже есть такой момент, когда нужно потерпеть: собрать информацию, узнать, в каком училище учился, у какого педагога. Это скучно, нужно искать, это архивная работа, мне такое совсем не близко.

В актёрском деле тоже есть период, когда нужно учить какие-то занудные тексты, всё время кататься на репетиции, ждать, пока что-то с партнером, что-то с тобой, с режиссёром — это нужно вытерпеть. Зато потом происходит кайф чистого творчества, когда всё отброшено, текст не держит, можно что-то пробовать, импровизировать. Ради этого кайфа и терпишь всё это.
Поэтому любимую профессию выбрать не могу, не принадлежу к какой-то одной армии. Я как зараза мигрирую между ними. (Смеётся) Например, в одном месте мне говорят: «Искусствоведы — они такие суки, ну вообще!» Я отвечаю: «Да, я как художник прекрасно знаю: это вообще люди — слова доброго не сказать, только горазды, что разговаривать, смысла никакого. Другое дело, наш брат, художник: нарисует — и вот тебе закат над Днепром».

А если мне говорят: «Художники такие противные, такие зануды!», — я в ответ: «Не то слово, хуже художников найти нельзя, и прицепятся, и сами не знают, чего хотят. И статья ему не нравится, а сам рисует какую-то ерунду, ну вот было это уже всё в истории искусств сто раз, а всё равно хочет, чтобы я написал про него как про гения!»

Или мне жалуются на актёров: «Художники, искусствоведы — это ещё ничего, но вот актёры, ну такая бросовая профессия, пришёл, исполнил, получил какую-то копеечку и радуется. Сидит, выпивает, постит себя во всех видах». Я тут же говорю: «Ну конечно, конечно, как мне не знать, это ужасно!» (Смеётся)

Когда я устаю от каких-то моментов, то сбегаю в другую профессиональную сферу. Получается, хитрю, конечно. Например, когда интенсивно идут репетиции, по пять в неделю, то через месяц я понимаю: всё, надоело это актёрское ремесло, сил моих нет. И режиссёр не радует меня, и партнёров не видел бы уже, и сам себе я не рад.

И ррраз, чуть-чуть выскочил в другую сферу, передохнул, отдышался, посмотрел — жизнь прекрасна, другой ракурс, другая сторона — ну всё, можно обратно, соскучился. Существовать в одном формате — кошмар, как по мне.
Любимую профессию выбрать не могу, не принадлежу к какой-то одной армии
Расскажите побольше о кино, как получилось, что научный сотрудник Русского музея снимается в фильмах и сериалах?
Я искал раскрытия эмоциональности и телесных практик, так как искусствовед ниже головы вообще не работает. Голова профессора Доуэля могла бы с успехом стать искусствоведом. (Улыбается)

Вы же помните, что ко всем своим профессиям я пришёл от обратного? Так вот, работая в музее, я понимал: это прямо моё место, рядом крупные величины, действительно серьёзные авторы, пишущие люди.

Заходишь в любой книжный, а там из моего отдела четыре фамилии на корешках значатся. Начал тоже писать книжки, монографию издал. Писал и думал: «Как мне везёт по жизни, не такие дурацкие профессии оказались, как я думал. А какие же дурацкие профессии есть? Актёр! Ну это просто, это в никуда, крутится что-то, вертится, кривляется. Женская это профессия, ну натурально. Сплошное самолюбие, самолюбование, выпендрёж, какие-то наряды менять, прыгать, бегать — чушь. Точно не под мужика профессия, а я вот молодец, я на своём месте, пишу и издаю книги, меня уважают».

Как раз тогда я вёл программу по выставкам на интернет-телевидении, и режиссёр предложил мне попробовать формат стендапа. Камеди клаб ещё не существовал и информацию про формат «стендап» я искал просто в интернете. Понял, что это импровизация в кадре, мне понравилось. Меня это заинтересовало, но когда я смотрел отснятый материал, то понимал, что это непрофессионально. А для меня профессионализм — главный критерий в жизни.

И тогда я решил, что так не может больше продолжаться, и пошёл искать актёрские курсы. Нашёл одни, отучился три месяца, понял, что этого мало. Нашёл другие, начал учиться там, уже 9 месяцев. Потом нашёл курсы сцен речи, потом курсы по актёрскому пению и постановке голоса. Студия, практика театральная пошла в разных коллективах, привлечение по принципу антрепризы, не коммерческой, а когда людям просто интересно сделать какой-то проект общий.

Потом мне просто повезло: десять лет назад снимался сериал «Морские дьяволы», он и сейчас снимается, это вечный сериал. (Улыбается) И в этот сериале нас взяли вроде как в массовку, но немножко схитрили — экономили бюджет. Там были игровые сцены, крупные. Нужно было разговаривать с главным героем, плести какую-то интригу моему герою, и в процессе съёмок выяснилось, что в общем нужно актёрское мастерство на достаточно серьезном уровне.

Благодаря этому опыту я понял, кто такой актёр-эпизодник, и пошёл на курсы, начал этому учиться. В дальнейшем просто отказывался играть в массовках, искал только эпизодические роли, предлагал себя. Помогла и работа в театре, потому что театральных актёров в кино берут намного охотнее.
А где больше нравится играть: в театре или кино?
Это разные профессии. Как художник-график и художник-живописец: вроде оба рисуют, и один может заняться графикой, а другой — живописью, перейти в смежную профессию, но всё-таки это разные вещи. Попробую объяснить разницу на реальных примерах, своём опыте.

В театре тебе всегда помогает партнер, в кино, по большому счету, партнера нет. Ты в камере и отрабатываешь на 100%. Помогает партнер или не помогает — взаимодействие с ним показываешь только ты.

Кино — индустрия одиночек. Может быть набран сильно разный состав: хорошие актёры, среднего уровня, слабоватые, а в целом, фильм получится. А в театре очень важен весь актёрский коллектив, если он такой «пёстрый», то спектакль не получится.

В кино сильные актёры подтягивают общий уровень, а в театре наоборот — слабые актёры опускают весь коллектив. И потом, спектакль можно переиграть, в следующий раз сыграть лучше, набрать опыт. Театр написан более широкими мазками.

Театром может быть стул и свечка рядом: читай Пушкина — и всё получится. В кино такое не прокатит. Там нужно делать атмосферу, там технологии, индустрия. В кино часто говорят: «Так, хватит играть, не в театре!»

В театре чувствуется поддержка, а в кино ты остаёшься один на один перед камерой. И если ты запорол что-то, то всем этим людям придется заново собирать сцену, ещё что-то сделать, а обстоятельства не всегда способствуют. В театре ненормально делать хорошо с первого раза. Нужно пробовать, искать, «а может эту часть текста вообще вычеркнем?», и эта притирка идёт постоянно. Спектакль может отыграться двадцать раз, а потом «давайте сокращать». Там больше творчества, длинного во времени. В кино же нужно выстрелить и желательно с первого раза попасть в цель.

В кино важнее меткость, в театре — кучность.
В кино важнее меткость, в театре — кучность
Часто так бывает, что актёру дают примерно одинаковые роли, похожие типажи. У вас тоже так?
Да, конечно. В сериалах мой типаж — это немногословные мужчины суровых профессий, которые решают серьёзные вопросы. Деловые люди, которые приезжают, что-то между собой перетирают или совершают какие-то противоправные действия откровенно.

Я уже подрос от исполнителя до террористов международного уровня, людей, которые сами не принимают участия в разборках, но стратегически их осмысливают и перебрасываются лаконичными фразами типа: «Ты уж покумекай сам, Петрович», — и уезжают, а не лезут в драку сразу. (Улыбается)
Далеко от реальности. Вам нравятся такие образы?
Мне нравится, потому что это творчество. Потому что есть возможность набрать и показать эту энергию на экране, сыграть внутреннее напряжение. Здорово, что это получается, потому что театр у нас достаточно классический, там чеховский репертуар, там всё интеллектуально и эмоционально сдержано. А здесь —откровенный экшен, это интересно.

Как-то у меня был опыт, когда немецкий режиссер снимал здесь документальный фильм про Ивана Грозного. И я сыграл главную роль. Это было круто. Взятие Казани, смерть его любимой жены Анастасии, игра в шахматы с самим собой, сумасшествие, невротический приступ, как он пишет письмо Курбскому. Потом мне этот опыт пригодился в театре, когда я работал над ролью мощнейшего английского интригана, кардинала Вулси времен Генриха VIII.
Вы проводите лекции, экскурсии — знакомите людей с миром искусства. Что получаете взамен?
Сейчас, в условиях самоизоляции, лекции на некоторых онлайн-площадках потеряли краски. Сидишь один в комнате, видишь только собственную презентацию, чат отключён, звуков никаких. Я устаю, начинаю сам себя бодрить, чтобы не заснуть и чтобы зритель у меня не уснул. Такие лекции — очень странное занятие, потому что нужен диалог.

Для меня важна эмоциональная связующая, хотя бы Zoom, где я вижу людей, где они мне котов показывают в окошечки, кайф. Люди уходили жевать бутерброды, приходили с ними, смотрели на меня, и я понимал, что если человек, поев, вернулся ко мне, то мой текст чего-то стоит.

Про живые встречи у меня есть очень хороший пример: выставка Дейнеки и Самохвалова, проходила в Манеже зимой. Тогда я провёл четырнадцать экскурсий, очень большая была популярность: группы по двадцать пять человек были забиты до отказа, плюс пять левых людей, плюс пятнадцать ещё бесплатно приклеилось по ходу. Казалось бы, пахота такая, чистое ремесло. Зарабатываешь деньги, и всё тут. Но нет. Я к каждой лекции готовил что-то новое, искал, читал мемуары людей, документальные фильмы смотрел, фотографии. И в результате для меня эти художники раскрылись. Я их такими не знал, не видел, они стали шире и объёмнее. Более того, в моих планах как искусствоведа — написать про художника Самохвалова. Потому что он стал для меня совершенно другим: интересным, выпуклым, неожиданно трагичным.

Ещё очень интересно, когда люди приходят и рассказывают: «Знаете, из-за этой картины я вышла замуж за лётчика». Или когда дедушка в конце экскурсии говорит: «Большое спасибо, вы всё правильно рассказываете, светлое было время».
В Русском музее вы работаете в отделе новейших течений. Как относитесь к современному искусству, есть современные художники, которыми восхищаетесь?
Есть хорошие современные художники, но я не готов посвятить им столько времени, сколько Фальку, например. Самохвалов недавно стал мне интересен, может, есть ещё какие-то фамилии, сейчас не готов их назвать. На счёт того, люблю я их или не люблю — ну не могу я их любить. К художникам нужно относиться внимательно, а это исключает любовь. Скорее, это отношения пациента и врача, который в конце рабочего дня не может сказать, что ему сегодня понравился третий, пятый и одиннадцатый больной.

Современное искусство — оно с осложнениями, но какие-то художники просто поражают оригинальностью мышления. Но всё же я не готов говорить, что кто-то меня сильно радует, у меня в целом ощущение, что искусство заканчивается.
В работе вы перфекционист и стремитесь к идеалу. А на обычную жизнь это переносится?
Да, но в последнее время я всё активнее стараюсь регулировать этот процесс. Особенно после того, как удачно женился. (Улыбается) Жена у меня тоже Козерог, и во многом узнаю себя в молодые годы. Это желание сделать всё на высшем уровне, ещё лучше, а в следующий раз сделать ещё лучше, чем в прошлый. Постоянное повышение, повышение, повышение планки приходит к психологическому тупику. Потому что так жить невозможно — каждый раз прыгать всё выше и выше.

Поэтому я возвращаюсь к принципу лёгкой халтуры, то есть «старайся, но не очень». У актеров Кабуки — японского театра — есть закон: «Делай то, что ты готов сделать, где-то на 20−30%, и тогда это будет жизненно».

Мне кажется, надо быть больше фаталистом, доверять судьбе. Ты не знаешь, по большому счёту, что истинно твоё. Ты на такие формулы не способен, это задача высших сил. Когда считаешь, что что-то лучше — это чисто твоя система измерений, относительная шкала. Вот каждый со своей относительной шкалой и бегает, и каждому кажется, что это правильно.

Но истины нет, есть индивидуальный путь, вот и всё. Нет универсальных вещей, которые хороши для каждого. А человечество всё пытается выработать это счастье для всех.
Как удаётся совмещать столько профессий и личную жизнь?
Я стараюсь максимально исключить инерцию из всей своей деятельности, заниматься только тем, что мне действительно нравится. Если я что-то готовлю на кухне, то делаю это в кайф или не делаю вообще. Жизнь так вкусна, у неё столько оттенков, нужно просто чувствовать их. Разнообразие, наполненность жизни — это прекрасно.
Жизнь так вкусна, у нее столько оттенков, нужно просто чувствовать их
Что человеку нужно для счастья?
Для счастья человеку нужно две вещи: свобода и востребованность. И баланс между ними. Слишком много свободы и никакой востребованности — это Робинзон на необитаемом острове. А слишком много востребованности и никакой свободы — раб на галерах.

Свобода — это когда ты сам определяешь собственные границы. Свободы без границ не бывает, но если эти границы преимущественно определяются тобой, то ты счастливый человек. Сам определяешь, что тебе нужно, а что нет.

Кстати, к этому я пришёл, наблюдая за девушкой на популярной картине Самохвалова. На ней изображена девушка в футболке на сером фоне и больше ничего. Я пришёл к выводу, что картина так популярна, потому что на ней изображена девушка, счастье которой состоит в балансе между свободой и востребованностью.
О чём-нибудь мечтаете?
У меня большая мечта вот только сбылась — сейчас сижу в своей квартире. (Улыбается) До этого шестнадцать лет жил в коммуналке. Завтра здесь начнётся ремонт.

У меня нет мечт, но есть планы, которые можно реализовать в ближайшее или какое-то более длительное время.

Мечта — это, наверное, что-то невозможное или малопредставимое, на уровне полёта в космос. Думаю, что мечтать о каких-то вещах, деньгах или предметах — смешно.

О чём мечтать? Мне фантастически повезло с женитьбой. Мы только три года со свадьбы отметили, а ведь мой возраст — уже внуков нянчить. И я рад, что дожил до этого момента, что это случилось. У меня, наверное, была такая мечта, пожелание самому себе. Я терпеливо ждал, думал, что не случится, а случилось.

Любимый человек есть, дом есть, самореализация есть, живу в городе, который мне нравится больше всех городов мира. Что ещё нужно человеку? (Улыбается)
А глобальные планы есть?
Хочется сделать новую книгу о Самохвалове. Хочется, наконец, усесться за мой рабочий стол, поскольку он уже стационарно будет стоять в моём доме и, наконец, собрать воедино небольшие рассказики, которые я пишу и писал, и издать книжку. Живописью хочется заняться. Отбросить быт, успокоиться с ним, потому что этот этап пройден.

Знаете, когда есть свое собственное жильё и тебе не нужно жить с посторонними людьми в одном пространстве, освобождается гигантское количество времени и сил, эмоциональных ресурсов, чтобы заниматься всем, чем хочешь.

Я считаю, что сейчас я на старте, мне для него дали новые возможности, которые многим людям кажутся естественными. Но в этом замечательном городе, который я так люблю, ещё много десятков тысяч семей живут в коммуналках. И я ушёл из их числа, и могу теперь с новыми силами и энергией заниматься своими любимыми планами.

Я счастливый человек и не хочу занимать пространство мечтателей, этот канал связи с высшими силами. Пускай другие пользуются. (Улыбается)
Антон Успенский
Facebook
Instagram
Фотографии из личного архива Антона
Поделиться с друзьями

Ещё материалы: